EMDR — это гипноз?

Когда я рассказываю о том, что работаю методом EMDR, довольно часто вижу в глазах собеседника что-то похожее на настороженность. Иногда это проговаривается вслух: «Это же что-то вроде гипноза, да?» Вопрос совершенно понятный, и мне кажется что, важно немного более подробно на нем остановиться.

Недавно на первой встрече один из клиентов, прежде чем мы успели толком познакомиться, спросил меня напрямую: «Я читал, что при EMDR нужно следить за движением руки терапевта. Это что, как гипноз? Мне не очень хочется, чтобы кто-то копался у меня в голове без моего ведома». Я почувствовала, что вопрос этот важен ему совсем не теоретически, что за ним стоит вполне конкретное и понятное опасение: а останусь ли я собой, а буду ли я контролировать то, что происходит, а не скажу ли я что-нибудь такое, что потом нельзя будет взять обратно.

Это очень понятная тревога, особенно если учесть, что образ гипноза в массовой культуре сформирован преимущественно эстрадными гипнотизёрами, которые заставляют добровольцев кудахтать курицей или раскрывать самые неловкие тайны под смех зрительного зала. Неудивительно, что при слове «терапевт с маятником» у людей возникает именно этот ассоциативный ряд.

Честно говоря, внешнее сходство действительно есть, и отрицать его было бы странно. И в классическом гипнозе, и в EMDR терапевт делает что-то с вниманием клиента: в одном случае сосредотачивает его на голосе или маятнике, в другом предлагает следить за движущимся объектом. Глядя на это со стороны, легко предположить, что речь идёт об одном и том же.

Но сходство здесь примерно такое же, как между ходьбой и бегом: и то, и другое предполагает движение ног, однако физиология, интенсивность и цель у этих двух процессов совершенно разные. Ключевое различие между гипнозом и EMDR находится не во внешней форме, а в том, что именно происходит с сознанием человека в процессе и зачем.

При классическом гипнозе человека вводят в изменённое состояние сознания, в котором критическое мышление как бы отступает на второй план, а восприимчивость к внушению, напротив, резко возрастает. Терапевт в этой модели занимает активную позицию: он что-то внушает, что-то направляет, что-то предлагает принять. Клиент в этот момент скорее пассивен.

В EMDR всё устроено принципиально иначе. Человек на протяжении всей работы остаётся в ясном сознании, сохраняет полный контроль над тем, что происходит, и в любой момент может сказать «стоп» — и мы немедленно остановимся. Я не внушаю ничего и не пытаюсь направить переработку в какую-то определённую сторону, потому что это было бы и неэтично, и, собственно, просто невозможно в рамках того, как этот метод работает.

Суть EMDR в другом: мы помогаем психике запустить тот механизм переработки, который у неё уже есть и который в отношении какого-то конкретного воспоминания по какой-то причине не сработал самостоятельно. У нашей психики, если говорить совсем просто, есть способность «переваривать» тяжёлый опыт — примерно так же, как после хорошего ночного сна ситуация, казавшаяся вчера катастрофой, утром выглядит немного иначе. Это естественный процесс, который при EMDR мы не заменяем, а именно запускаем заново там, где он застрял.

Билатеральная стимуляция, то есть попеременное воздействие на правое и левое полушария — через движения глаз, постукивания или звуки — создаёт особые условия, при которых тревожащее воспоминание и поступающие стимулы начинают конкурировать за ресурсы внимания, и в результате этой конкуренции воспоминание постепенно теряет свой эмоциональный заряд, реконсолидируется и возвращается в память уже в «обесточенном» виде. Именно это, а не внушение, и есть механизм изменений.

Мне важно говорить об этом, потому что я видела немало людей, которые откладывали обращение за помощью именно из-за этого опасения — или приходили с таким внутренним напряжением и настороженностью, что первые несколько встреч уходили главным образом на то, чтобы просто выяснить, безопасно ли это пространство. А это, как нетрудно догадаться, сильно замедляет работу, потому что терапия вообще плохо сочетается с постоянной готовностью к обороне.

Тревога по поводу потери контроля — это, кстати, очень распространённый запрос сам по себе, совершенно независимо от того, что человек думает об EMDR. И здесь есть некоторая ирония: люди, которым особенно важно сохранять контроль, иногда избегают метода именно из страха его потерять, хотя EMDR как раз предполагает, что контроль остаётся у клиента на протяжении всей работы. Более того, одним из ощутимых результатов терапии нередко становится именно большее чувство внутренней опоры и устойчивости, то есть того самого контроля — над собственными реакциями, над своим эмоциональным состоянием.

Прежде чем мы вообще приступим к какой-либо работе с воспоминаниями, мы очень подробно обсуждаем, что именно будет происходить и зачем. Я объясняю механизм, отвечаю на все вопросы, и только после того, как человек чувствует, что у него достаточно информации, чтобы принять осознанное решение, мы двигаемся дальше. Никакой спешки здесь нет и быть не может.

Во время самой переработки клиент удерживает в памяти то воспоминание, с которым мы работаем, следит за движущимся объектом или реагирует на постукивания, и время от времени я спрашиваю, что он замечает — какие мысли, образы, телесные ощущения возникают. Рассказывать подробности не нужно: клиент просто фиксирует для себя, что происходит, и мы продолжаем. Именно поэтому сессия EMDR не требует того, чтобы человек подробно пересказывал самые болезненные детали своей истории, что для многих людей является большим облегчением.

Всё это время человек в полном сознании, слышит мой голос, ориентируется в пространстве, при необходимости может остановить процесс. Клиент, который пришёл ко мне с тревогой по поводу «гипноза», после первой же рабочей сессии сказал примерно следующее: «Я ожидал чего-то похожего на транс, а оказалось, что я всё время был здесь и понимал, что происходит. Это странно, но как-то спокойнее».

Я убеждена, что работа начинается с того момента, когда человек понимает, что с ним происходит и зачем. Объяснение механизма — это не формальность и не введение, которое нужно пробежать побыстрее, чтобы перейти к «настоящей» работе. Это часть терапии, потому что человек, который понимает происходящее, участвует в нём совсем иначе, чем тот, кто просто выполняет инструкции терапевта. Наша психика, по моему глубокому убеждению, справляется гораздо лучше, когда мы с ней сотрудничаем, а не воздействуем на неё со стороны.