Психологи на b17.ru
На сайте зарегистрированы: 30438 специалистов из 984 городов
Скрыть

Интервью для моих клиентов

От автора: Интервью обо мне для моих нынешних и будущих клиентов. Интервьюер: Татьяна Плунгян.
— Здравствуйте, Рита! Расскажите о себе, пожалуйста.

— Я — практический психолог, учусь в магистратуре по клинической психологии, вот прямо сейчас сессию сдаю.

 Как Вы пришли к тому, чтобы быть психологом?

— Я довольно «неправильно» пришла к тому, чтобы стать психологом. Вся эта история началась с того, что у моего первого ребенка были серьезные проблемы со здоровьем. В детском саду нам прочили мрачное будущее: «Мамочка, вы чтооо, он же у вас даже в обычной школе учиться не сможет!». У сына были разные особенности развития, в том числе эпилепсия без выраженной симптоматики. В итоге её удалось вылечить. В период, когда мозг активно рос, мы эту болезнь победили. Сейчас мой ребенок вырос, стал взрослым здоровым человеком. Ему двадцать один год, и эпилептогенного очага несколько лет как нет — абсолютно нормальная жизнь. Успешно учился в лицее, сейчас - на математическом факультете.
У моего отца была эпилепсия с выраженными симптомами. Мягко говоря, болезнь разрушила его жизнь. Вовремя не обнаружили…

Мне хотелось со всем этим разобраться, но копаться и понимать нужно было много. В этом плане мне удивительно повезло с невропатологом. Несмотря на все трудности сейчас я рада, что у меня здоровый сын, который успешно прошёл лечение.

Первое мое образование у меня было по культурологии, но вскоре я прошла профессиональную переподготовку со специализацией в глубинной психологии. На тот момент это направление мне было наиболее интересно, поступало много интересной и полезной информации. Но самое крутое — это, наверное, Перекресток. Я считаю, что Перекресток — это моя «альма-матер» от мира психологии, период самого активного движа, учебы, практического опыта и супервизий.

 Если говорить про структуру Вашего пути в психологии, то какие звенья Вы выделяете помимо Перекрестка?

— Тогда это все были лаборатории. Позже я узнала, что по такому принципу образование строится много где: исследовательская работа плюс наставничество. Мне повезло учиться на кафедре психологии на базе МГТА у Павла Семеновича Гуревича. Это была экспериментальная программа, которая потом «ушла» в МИП. Я там была одна из первых выпускниц, моим научным руководителем был Володя Майков. Та лаборатория была очень крута, и люди нас учили совершенно невероятные: Марина Белокурова, Ирина Викторона Курис… Мы все очень много общались, ездили в экспедиции. И как я сейчас вижу, заход в психологию через психоанализ был для меня правильным. Дальше уже можно было решать, куда развиваться, в каком подходе: продолжать идти в глубину или двигаться в сторону более рациональных школ.

После «Перекрестка» был период беспамятства - так уж сложились обстоятельства. Иногда они выбивают нас из колеи, и для того, чтобы восстановиться, вернуться к себе, нужны помощь и время. Я не понаслышке знаю, что такое множественная травма, как находить на нее ответы и создавать из них опоры в жизни. И как из небытия и забвения становится возможен посттравматический рост. Периодически с похожими историями я встречаюсь в работе со своими собеседниками. А тогда, живя в Бурятии , я на время «ушла в бизнес». Мне было сложно идти своим путем: ведь на авторство нужны ресурсы, так что лучшее, что я могла тогда делать - доказывать себе и окружающим, что я могу быть «эффективным менеджером». Я не считаю это ошибкой, потому что все мы действуем, исходя из тех возможностей, что у нас есть в каждый момент времени.  И поэтому мне странно бывает слышать обвинения жертв, поиски ошибок в их поступках: я знаю, что каждый, даже самый сильный и разумный человек может оказаться в большой беде и действовать не на пользу себе, а быть объектом чужих манипуляций.

Позже я все же вернулась в профессию, но уже не в Перекресток, а в «Отказники» - фонд «Волонтеры в помощь детям-сиротам». Странным образом весь мой путь в психологии проходит через детей. Будучи приемной мамой, я старалась разобраться с проблемами приемных семей, и мне повезло, что на тот момент уже появились хорошие специалисты в этой сфере. Сама я тогда работала психологом на горячей линии по семейному устройству. Мы сталкивались с множеством ситуаций отчаяния у родителей, ведь реалии таковы, что семейное устройство —  это часто не проблемы родителей, а про столкновение с системой. Порой в такие моменты понимаешь, что ничего не можешь сделать. Но нас супервизировала Людмила Петрановская, и это дорогого стоило. Это помогало не только расти профессионально, но и не разрушаться от порой неразрешимых проблем, возникающих не по вине родителей или детей. И понимать, что хоть мы можем изменить многое, но все же не всесильны. Никакого «комплекса Бога», а просто идти дальше и делать свою работу.
На радостях люди мне порой перезванивали, пусть и крайне редко: обычно перезванивают не тогда, когда все хорошо, а когда проблема длится и длится. Благодарили нас: «Мы забрали ребенка, спасибо, что Вы нас провели по этому пути. Нам все в итоге удалось сделать». Я очень благодарна тем, кто так отзванивался, это дико круто. Это давало силы и вдохновение: ведь, работая на «горячей линии», ты чаще всего не видишь положительный результат, как тогда, когда ты работаешь с клиентом очно. А не видеть положительных результатов - прямой путь к выгоранию. Так что - спасибо вам, мои телефонные собеседники.

— Вы работали на телефоне?

— Да, я работала на телефоне, и это по сути помогло мне выжить. Выкарабкаться из болезни и сохранить свою функциональность - оставаться «в седле». Я проходила химиотерапию, но от больничных по возможности отказывалась. Активность помогала мне сохранить себя. В результате я не потеряла свою субъектность, не превратилась в просто тело, с которым производят какие-то манипуляции.

Вот так и вышло, что в разные направления своей работы я сначала заходила через детей, а потом - через себя. И тут как нельзя лучше пришелся нарративные подход с его вниманием к субъектности, активности и экспертности человека в его собственной жизни. Ведь даже страшный диагноз я поставила себе сама, и добивалась постановки диагноза у врачей, которые  его долго отрицали, то есть по сути, я пошла против мнений многочисленных экспертов и сама себя спасла. Конечно, лечили меня потом врачи, но добилась проведения необходимого обследования я сама, в одиночку. Так что да, главный эксперт в жизни человека - он сам. Я - лишь сталкер, проводник с набором карт, фонариком и инструментами. Я могу помочь достичь желаемой цели, помочь выстроить предпочитаемый маршрут и сопровождать на нем своего собеседника. Почему возник интерес к клинической психологии? Я хочу работать с онкопациентами, я уже работаю с ними, и для этого мне нужны специальные знания, которые я получаю. Общих знаний в психологии для этого не достаточно.

 Вы хотите работать с конкретной темой?

— В данный момент у меня есть желание работать с онкопациентами по теме расстройств пищевого поведения. Недавно опять разразилась очередная дискуссия на тему сахара. Мол, сахар - пища для раковых клеток. Очень много разнообразных мифов о сахаре существует. И тут, проходя через сложные обстоятельства своей жизни, люди вынуждены лишить себя удовольствия. Не потому, что доктор прописал - тут уж надо соблюдать, конечно, а из-за  зловредных домыслов и мифов. Люди и так вынуждены сталкиваться с множеством ограничений, а тут еще и конфетку нельзя - убьет! Мало того, что онкопациенты вынуждены постоянно справляться с тревогой за свою жизнь, за настоящее и будущее своих близких, так их еще дополнительно запугивают. Тут очень хрупкий баланс между страшилками и истиной а потому, к сожалению, очень легко встать на скользкий путь расстройств пищевого поведения.

 Вы сейчас живете в Лондоне и проводите онлайн-консультации только с онко-пациентами?

— Нет, я беру сейчас практически всех. Если отмечать, кого я не беру, то я отказываюсь консультировать детей, потому что придерживаюсь мнения, что онлайн-консультации детям не подходят. Да я  и не работаю с маленькими детьми, не умею этого. Если ребенок до двенадцати лет, то работа должна строиться с родителями. Также не беру ситуации тяжелого физического, сексуального насилия над детьми. В таких случаях родителям с ребенком нужно обращаться в специализированный центр, и только очно. Для этого в Москве есть центр «Озон», например. Если возникает серьезное подозрение на сексуальный абьюз, я стараюсь убедить родителей обратиться туда - это их обязанность, проверить и исключить самое страшное, а если опасения подтвердятся - начать помогать ребенку как можно скорее, чтобы минимизировать последствия травмы. Также временно не работаю с больными в терминальной стадии. Но пока таких обращений и не было. Все остальное беру в работу.
Сейчас я работаю на родительском сайте, там часто бывают письма, где очень серьезные

 Есть ли у Вас какие-то темы, которые Вы предпочитаете?

— Чаще всего я работаю с женщинами в разводе, которые в одиночку воспитывают ребенка, порой - с особенностями развития. Это люди с тяжелой историей психологического насилия, тянущейся из детства.

 — С англичанами Вы не работаете?

— Нет, не работаю, у меня нет для этого необходимых документов. Я не имею формального права работать консультантом в Соединенном Королевстве и соблюдаю это требование. Я в следующем году собираюсь идти учиться на терапевтическое консультирование, чтобы это право получить. Мне очень нравится, как тут четко устроена система: разделение на психологов-ученых и практиков-консультантов. Это совсем разные направления, причем с самого начала человек может учиться именно на консультанта, его сразу учат, как надо работать с людьми. Это - основа обучения, а к ней уже «привинчивают» теорию.

 Какой Вы психолог?

— Я внимательный психолог. Не могу сказать, что это какое-то мое изначальное качество — скорее, оно выработанное. Я стараюсь смотреть с разных сторон на то, что происходит с человеком. Пытаюсь улавливать именно его видение, как-то под него подстраиваться. Да, я скорее подстраивающийся психолог. Наверное, это из моего изначальной «глубинной» специализации идет. При этом я понимаю, что даже влезая в шкуру того, кого ты консультируешь, ты — не он. Но я все равно стараюсь влезть в его шкуру и ботиночки, насколько возможно. Для меня важно все, что клиент говорит, как смотрит на события и мир. Стараюсь интерпретировать по минимуму.

 Это нарративный подход?

— Да, я следую нарративному подходу на сегодняшний день настолько, насколько это возможно для меня, через какое-то мое личное преломление. Есть шутка, что сколько нарративных консультантов — столько и нарративных подходов. Я бы так не сказала,  конечно, все же принципы, приемы и методы работы вполне определенные, но все же доля истины в этой шутке есть. Каждый консультант конструирует свою практику предпочитаемым, уникальным, органичным для него образом из того, чему его научили и из своей собственной мудрости и уникальности. И нарративный подход реализовывается в том числе и в этом: в нем нет насилия ни для консультанта, ни для его собеседника.
Сейчас я еще учусь на ДБТ (диалектика-бихевиоральная терапия), что мне дико нравится. У меня в этом много драйва. Я сначала боялась этого подхода, что он повредит моей профессиональной позиции и будет конфликтовать, но зашло просто отлично. Я в этом вижу много новых возможностей помощи моим собеседникам, и работа по ДБТ-протоколам показывает себя очень эффективной. Мне дико нравится все комбинировать, при этом я очень люблю работать про протоколу — это мое. Если брать совсем давнюю историю, то по своему самому первому образованию я - технарь. Я думаю алгоритмами.

 А как же нарративка?

Я боялась увидеть в ДБТ холодное, отстраненное, механистическое отношение к человеку, и была очень обрадована, что его там нет. И дело не только в самом подходе (хоть он и прекрасен), а в том, того, что самый главный инструмент — это мы сами. Если мы что-то просто экстраполируем, переносим-переводим, часто выпадает самое главное. Что сложно перевести, но можно передать. Это - любовь. Без которой наша работа может стать не лекарством, а ядом.

ДБТ — это духовная практика. Марша Линехан писала о ней как о практике, исполненной любви и сострадания. Она сама была в аду, и выбравшись, пообещала спуститься туда и вывести туда остальных. Не имея любви у человека не будет ни потребности, ни возможности это сделать. Марша смогла. Теперь мы следуем ее путем.
По сути, все, что мы делаем, если оно лишено любви — не имеет смысла. Оно может даже стать инструментом насилия.

 Какие у Вас планы на будущее?

— Закончить магистратуру. Я очень хочу свою группу психологической помощи окнопациентам по авторской программе, состоящей из нарративной практики с включением ДБТ-протоколов. Еще в планах — создать отдельную группу для родственников и своего близкого круга. О них вообще почти никто не думает и не работает, поэтому я даже думала, не начать ли работу с них. Я пока определяюсь, кто у нас будет в группе. Кого соберется больше — с теми я и буду работать.

 Либо в Англии, либо в России?

— Нет, с теми, кто откликнется. Это все онлайн будет. Откликнутся с Украины — значит, с Украиной, из Прибалтики - с Прибалтикой. Все, кто может работать на русском языке. Опять же, почему онлайн? Потому что люди, находящиеся в этом процессе, очень ограничены в ресурсах - и физических, и временных. Им порой просто опасно для жизни куда-то идти, или попросту сил нет. Родственники 24/7 включены в процесс, и им дай Бог найти час-полтора поработать за компьютером или смартфоном. Если я найду соведущего, то группа будет.

 Есть такие люди уже?

— Пока я не нашла такого человека.  (UPD: уже нашла).

 Вы бы пришли к себе на терапию?

— К себе — да.

 А какой бы вопрос Вы себе задали?

— В принципе, я хожу сама к себе на терапию. Занимаясь ДБТ, я занимаюсь в том числе сама с собой. Протоколы прохожу сама, анализирую их, потом обсуждаю на группе. Как, будучи от природы высокочувствительным, эмоционально уязвимым человеком, да еще набравшись травмирующих событий на свою голову, усугубивших положение «рожденных без кожи», адаптироваться и сделать жизнь настолько выносимой, насколько это вообще возможно? К счастью, это возможно. Я люблю работать с повышением эмоциональной устойчивости и навыкам выдерживать дистресс. Внутри них - радикальное принятие очень меня занимает. Большая, сложная и глубокая тема.

 Ответ находится?

— Я не ищу ответы, я ищу способы справиться. Такие, очень технологичные и рутинные. Вообще, есть одна метафора. Комиксы Марвелл. Мы - косые-кривые супер-герои со всякими дефектами. Посмотрите любой супергеройский фильм: всякое супергеройство «вырастает» как способ жить с каким-то врожденным или приобретенным дефектом. Цитируя  нашего величайшего Льва Семеновича Выготского «минус дефекта превращается в плюс компенсации». И все эти супер-навыки мы прокачиваем не для того, чтобы летать или ползать по небоскребам (это уже побочный эффект), а для того, чтобы жить, и жить предпочитаемым способом. Так и живем.

 Как Вам наш разговор? Достаточно ли Вам, или хочется еще что-нибудь сказать? Может, я что-то важное упустила?

— Хватило, наверное. Я почему сейчас задумалась: ведь самое важное догоняет нас потом. Я выйду, а потом буду думать: что же я не сказала про это и это? Да, еще про то, какой я психолог… Я психолог, не старающийся сделать человека правильным, или самой быть какой-то супер-правильной. Да, у меня есть этот пунктик, из-за которого я буду стараться все делать правильно и следовать инструкции, но я пытаюсь так же, как и в работе по протоколам, привносить в этот процесс себя, делать его индивидуальным(с обоих сторон) и позволять ему быть несовершенным. Ведь это все про жизнь. У меня есть одно убеждение: когда мы такие косые-кривые и несимметричные — мы живем, когда мы становимся идеальными — мы замираем, превращаемся в камень. Не случайно на Востоке всякая симметрия, четные числа символизируют смерть и окончание процесса, нечетные - жизнь, движение, воздух. Мне важно давать возможность быть живыми и себе, и моим собеседникам.

 Красивая метафора.

— И ещё.. Про правильность и неправильность. Каждый психолог все равно держит какую-то идею в голове, с которой он работает. Критерий эффективности. Необходимо и достаточно.  У меня он состоит в том, чтобы человеку было выносимо жить. Если мы достигаем выполнения этого критерия - это хороший результат. Как-то менять, улучшать другого человека… Это точно не ко мне.  Правда, у меня пока не было клиентов, которые приходили с просьбой: «Улучшите меня!». А вот качество жизни, удовлетворенность ей - это другое дело.

Еще я раньше пугалась, когда у клиентов начиналась эйфория в процессе и после работы. По признакам похожая на гипоманию. Пару раз точно на супервизию с этим ходила. Потом я как-то перестала этого стрематься, потому что когда мы размораживаемся — нас понятное дело прет. Вау! Мы, оказывается, живые! Когда ты размораживаешься, ты начинаешь все гораздо ярче чувствовать. Потом этот эффект постепенно сглаживается. Это не психопатия никакая, это вполне здоровые вещи про то, что мы любим жизнь. И как только у человека возникает возможность жить наконец свою жизнь - понеслась! Хорошо, что у нас эта возможность есть - приди в терапию, и хорошо, когда человек об этой возможности знает, когда она для него открыта. Вот, просто захотелось этим поделиться.

Психолог, Онлайн-консультант - г. Москва
Опубликовано: , 12 просмотров
Подписаться4
Подписаться4
ПоделитьсяСохранитьЕщё...
Комментарии
Написать комментарий
Авторы проекта: Трефилов Дмитрий и Владимир Никонов 452d2 Справка по сайту   Предложить идею   Сообщить об ошибке   Задать вопрос  
Справка по сайтуКонтакты
наверх
вниз