Фильм "Чтец" через призму феномена прощения

Фильм «Чтец» (2008) поставлен по роману Бернхарда Шлинка о любви юноши Михаэля Берга к бывшей надзирательнице концлагеря Ханне Шмиц.

В один момент без лишних слов Ханна исчезает, и Михаэль ее встречает уже на открытом судебном процессе будучи студентом-юристом. Его возлюбленная находится среди обвиняемых надсмотрщиц концлагеря Освенцим, которая при пожаре во время бомбёжки не открыла двери трёмстам еврейским женщинам, которые укрывались в церкви и заживо там сгорели. Другие женщины-надсмотрщицы пытаются свалить всю вину на Ханну, так как она была их начальницей. Они подтверждают это рапортом, будто бы написанным Ханной. Неожиданно Михаель вспоминает о своих чтениях Ханне и понимает, что она неграмотна и вряд ли могла написать этот рапорт, следовательно ее вина не превышает вины остальных. Однако Ханна из-за стыда не может признаться в своей неграмотности, и ее объяснения тому, почему она это сделала, приводят к пожизненному заключению. Итак, Михаель становится единственным, кто может ей помочь смягчить наказание, он даже отправляется к ней на свидание, однако на полпути останавливается. По всей видимости, Михаель несмотря на любовь, которая окажет влияние на всю его жизнь, испытывает отвращение к той естественности, с которой Ханна признавалась в своем поступке и не считала, что она сделала что-то не так - это просто была ее работа.

Михаель не может забыть Ханну и вспоминая свои чтения Ханне, начинает начитывать классическую литературу на аудио-пленку и отправлять Ханне в тюрьму. Ханна со временем, сопоставляя аудиозапись с книгами из тюремной библиотеки, начинает писать Михаелю письма, на которые он не отвечает. Ханну освобождают досрочно через 20 лет заключения, и поскольку Михаэль является ее единственным корреспондентом, ему сообщают об освобождении и просят помочь Ханне адаптироваться на свободе. Михаель приезжает на предварительное свидание. На встрече его волнует раскаяние Ханны в преступлении против человечества, но Ханна интересуется только их взаимоотношениями. В этот момент Михаэль испытывает отвращение к ней, но не смотря на него он способен к проявлению милосердия – он помогает ей, но говорит, что отношения невозможны. Михаель все эти годы посредством литературы, человеческих ценностей пытался помочь Ханне осознать тот ужас, в котором она принимала участие. Способ общения, который выбрал Михаель, возможно, говорит, о том, что забыть, простить, понять содеянное невозможно ни за каким сроком давности.

Ханна не выходит из тюрьмы, ее находят повешенной в день освобождения, причем в качестве опоры она использовала стопочку прочитанных книг. Можно предположить, что Ханна через литературу все-таки осознала, что ее прошлое несовместимо с жизнью. И своей смертью и накопленными деньгами за годы заключения, которые она завещает выжившей узнице концлагеря, жертве и свидетельнице того преступления, подсознательно Ханна пытается искупить свою вину. Однако перед смертью она не была готова об этом говорить: до суда Ханна не вспоминала об этом, а после суда считает, что погибших уже не вернуть – и неважно, что она думает и чувствует. Сам факт самоубийства – агрессивный акт по отношению к окружающим, говорит скорее всего о том, что она не чувствует раскаяния, а скорее агрессивные чувства.

Михаель отправляется в Нью-Йорк к Илане Мазер, чтобы передать деньги после самоубийства Ханны. Но его встречает дочь Илане, так как матери уже нет в живых. Между ними происходит следующий диалог:

Дочь Илане: Вы юрист? Меня заинтриговало ваше письмо, но я не совсем поняла. вы были тогда в зале суда?

Михаель: Да, прошло уже лет 20. Я тогда учился на юридическом. Я помню вас и хорошо помню Вашу маму.

Дочь Илане: Мама много лет назад умерла в Израиле.

Михаель: Соболезную.

Дочь Илане: Продолжайте…

Михаель: Может вы слышали? Недавно Ханна Шмиц умерла. Она покончила с собой.

Дочь Илане: Она была вам подругой?

Михаель: Можно и так сказать. Дело в том, что почти всю свою жизнь Ханна была неграмотной.

Дочь Илане: И это объясняет ее поведение?

Михаель: Нет.

Дочь Илане: Или оправдывает ее?

Михаель: Нет, нет…В тюрьме она научилась читать, я посылал ей кассеты. Она любила, когда ей читают.

Дочь Илане: Постарайтесь быть честным со мной. Хотя бы начните. Какие отношения вас связывали?

Михаель: В юности я был ее любовником.

Дочь Илане: Сомневаюсь, что я смогу вам помочь, г-н Берг. А если бы и могла, то не захотела бы.

Михаель: Когда я с ней познакомился, мне не было и 16. Наш роман длился лишь одно лето. Но…

Дочь Илане: Но что?

Михаель: …

Дочь Илане: Понятно. А Ханна Шмиц понимала, как она повлияла на всю вашу жизнь?

Михаель: Другим она причинила куда больше зла. Я никому о ней не рассказывал.

Дочь Илане: Меня то и дело спрашивают, чему я научилась в лагерях. Только вот лагерь – не санаторий. Или вы думаете, у нас там были настоящие университеты? Мы отправлялись туда не учиться. Очевидно, для чего создавались эти лагеря. О чем вы пришли просить? О прощении для нее? Или вы хотели облегчить душу? Если хотите испытать катарсис – идите в театр. Прошу, почитайте что-нибудь, только не попадайте в лагеря. Ничего там нет хорошего, ничего.

Михаель: Она просила, просила передать вам деньги. Они у меня с собой.

Дочь Илане: И что мне с ними делать?

Михаель: Что посчитаете нужным. Вот.

Дочь Илане: Когда я была маленькой, у меня была жестянка для сокровищ, почти такая же. Только с надписями на кириллице. Я вязала ее с собой в лагерь, но ее украли.

Михаель: А что было внутри?

Дочь Илане: Разные сентиментальные вещи: клуб шерсти нашей собаки, билеты в оперу, куда водил меня отец. Жестянку украли не из-за содержимого, самой ценной была сама коробочка. Она на многое сгодилась. Я не знаю, что делать с этими деньгами. Если я пожертвую в Фонд евреев, это будет выглядеть как отпущение грехов, а я этого сделать не могу и не хочу.

Дочь Иланы Мазер отказывается принять деньги и перевести их в Фонд евреев, так как это будет означать для нее прощение, которая она не хочет и не готова дать.

Так что же происходит, если мы будет рассматривать не преступление нации, государства против человечества, а конкретного индивидуума, который был элементом огромной системы, машины, выполнял чей-то приказ? Если обратиться к размышлениям Ханны Арендт относительно преступлений против человечества, она выступает против применения к военным преступникам принципа коллективной ответственности, она не упоминает слово забвение, но ее критика коллективной ответственности основывается на том, что «где виноваты все, не виноват никто». На практике это приводило к «обелению» «всех тех, кто действительно что-либо совершил»[1].

После окончания Второй мировой войны в Германии можно было наблюдать разные фазы и типы исторической политики: «диалогическое забвение» вплоть до 80-х годов, «мемориализация» как ответ на Холокост – «не забывать никогда»[2], новая форма «мемориализации», цель которой - признание жертв, но не увековечивании памяти о них навсегда. Речь шла о проработке травматического прошлого с целью интеграции бывших жертв и преступников в социум. На смену этой модели приходит новая – диалогическая память: здесь появляется возможность ослабить монологизм национальной памяти и укрепить транснациональную интеграцию созданием более дифференцированной и комплексной конструкции исторической памяти. Возможно, знание об исторических травмах приведет к пониманию  и проработке вины, стыда, создаст новые взаимосвязи между странами. Это является длительным историческим процессом со сменой поколений, поэтому на вопрос, искупила ли свою вину Ханна Шмиц безграмотностью, приговором, длительным заключением, деньгами или смертью, можно ответить – нет, она сознательно не смогла ее принять. Если обратиться к автору романа «Чтец», то в интервью газете Frankfurter Allgemeine Zeitung Бернхард Шлинк протестовал против некоторых «неправильных толкований» романа:

- Ханна Шмиц невиновна, потому что она была неграмотной;

- люди моральны, если получают образование;

- Ханна Шмиц поняла свою вину, научившись читать.

Завершить обсуждение фильма «Чтец», возможно, будет логично словами Х. Арендт: подобное преступление «запрещает преступнику реализовать собственно человеческую природу, начать всё сначала» [3].

[1] Сидорова М. А. Прощение как опыт возможного: подходы Х. Арендт и П. Рикёра // «Социологическое обозрение», Т.15. № 2, Издательство: Центр фундаментальной социологии, 2016. С. 201

[2] Ассман. А. Новое недовольство мемориальной культурой, пер. с нем. Б. Хлебникова. — М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 215

[3] Сидорова М. А. Прощение как опыт возможного: подходы Х. Арендт и П. Рикёра // «Социологическое обозрение», Т.15. № 2, Издательство: Центр фундаментальной социологии, 2016. С. 201