За каждым Казановой есть история. Часть 1

Дон Жуан и Джакомо Казанова — для кого-то это слова-синонимы.

Кто они? Бабники! Разрушители сердец.

А вот тут уже нужно поосторожнее.

Считается, что Казанова многое привносит в жизнь своих любимых женщин, он умеет любить и с самого начала ничего не обещает, так что женщина вправе выбирать, хочет ли она быть окруженной его восхищением, летать от счастья, испытывать всю гамму приятных эмоций (да он просто специалист по повышению самооценки!) хоть какое-то время или это ее не устраивает и тогда просто мимо. Казанова любит любить и живет любовью (мне кажется, среди женщин тоже встречаются Казановы, но об этом можно в другой раз). 

Образ Дон Жуана совсем другой (образ - потому что в отличие от Казановы это персонаж вымышленный). Он получает власть над женщиной, а потом все летит прахом, женщина теряет волю, и в довершении всего у нее падает самооценка. Дон Жуан формирует созависимые отношения и этим живет. Потерять его, как потерять самого себя (или часть себя).

Если в двух словах, то Казанова - созидатель, а Дон Жуан - разрушитель.

Но все-таки кто они такие в жизни? Что представляют из себя?

Заставила меня размышлять об этом одна встреча. И получился рассказ.

Он так необычно, но просто вошел тогда, будто все готовились и давно ждали только его. И вот он, наконец, прорвавшись сквозь только ему веданные преграды, отказавшись от целого сонма навязчивых преследователей, или скорее почитателей — ведь он был только любим всеми и его преследовали только почитатели, точнее, почитательницы — распахнул входную дверь и:

- Здравствуйте, мои дорогие!

Или примерно так, но с тем же смыслом. Голос был легок, светел, переливисто-радужен, воздушен, добродушен и принадлежал человеку уверенному и скорее жизнерадостному, чем напуганному первым учебным днем в таком важном институте, да еще в компании незнакомых однокурсников. Все зашумели, и когда она обернулась, чтобы понять, чему так рады ее новоявленные однокурсники, она ничего особенного не увидела. Еще один из тех, к кому ей предстояло привыкать как можно скорее и, возможно, даже полюбить. Не страстно, а как родного, принять, как своего. Таковы правила. На курсе в театральном институте это происходит быстро, все сразу становятся своими после того, как переспят. Пока не переспят — не успокоятся. Слишком близко все друг к другу, слишком обнажены должны быть чувства, даже если захочешь — не спрячешься. Так просвещал ее один взрослый артист, вспоминая свои юные годы и обнажая перед ней не только свои мысли и чувства, но и разгоряченное, хотя и траченное годами тело.

Тем временем обладатель воздушного голоса, окруженный группкой однокурсников и однокурсниц, пожимал и тряс протянутые ему руки в приветствии, приобнимал за плечи и целовал всех так радушно, что она смутилась от ощущения своей одинокости и вторичности на этом непонятном празднике жизни.

Только сегодня они должны были все знакомиться, но, казалось, они все уже давно знакомы, не между собой, а именно с ним. Он объединял их, они смеялись его шуткам, касались друг друга, рождая новые связи прямо на ее глазах.

Видимо, она что-то пропустила, какой-то этап при поступлении, и теперь ей суждено было чувствовать себя изгоем. Она огляделась. Не все кинулись к нему, было еще несколько отдельных человек, но оставшиеся выглядели подавленными, проигравшими сложно характерными социопатами, к которым она себя не хотела относить.

Нужно было что-то делать, и она претворилась, что просто ждет, внутренне вживаясь в роль горы в ожидании Магомета.

- Я буду с тобой танцевать.

Это он ей?

- Я буду с ней танцевать! — возвестил он театрально на весь зал, и все засмеялись новой шутке. Но он не шутил. Он заклеймил ее тогда и сделал своей.

Это потом он шептал ей на ухо стихи, когда они спускались за руки по мраморной лестнице после творческого вечера Михаила Казакова:

Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!

Его дыхание щекотало ухо, а его «аньгел» звучал утрированно мягко, как учили их тогда на уроках речи. И весь он был мягкий, и читал лучше Казакова, и лучше Меньшикова в «Покровский воротах», в которого тогда все были влюблены.  

Но в тот день, когда он обнаружил ее в толпе однокурсников, и взял ее руку в свою, она почувствовала себя избранной, как никогда не чувствовала прежде.

- Да? Ты же будешь со мной танцевать?

Он даже не знал, как ее зовут. Она посмотрела на его длинные белые пальцы с ровными пластинами ногтей и заметила тоненькую изумрудную венку у основания безымянного, ящеркой скользнувшую внутрь ладони. Ее рука пылала, в отличие от его холодной и ей было стыдно от этого жара. Тогда он угадал их будущее на три года. Четвертый год она не выдержала и порвала их неподписанный контракт.

Но разве в тот первый день она могла отказаться?

В этот день их рано отпустили домой и у двери, на голубом рояле, она увидела его теплый шарф. Она не видела, как он бросил его туда, но знала, что это его. Шарф касался разноцветными кистями диахромных клавиш рояля. Она оглянулась, не видит ли кто, а потом сжала в ладонях шерстяную кисть и быстро поднесла к лицу. И тут же кинула шарф на середину рояля, сделав вид, что спасала его от падения. Этот запах, в который она влюбилась раньше, чем взглянула ему в глаза.

А потом добавился страх, что он забудет свое обещание и выберет другую — здесь было так много красивых и интересных. Но он направился к ней через танцевальный зал, встал рядом, взял за руку и победно тряхнул своими короткими волосами. И все, глядя на него, узрели тогда невидимую львиную гриву победителя.

Яшка, Яков Ильич или Джакомо, как называл его наш старый и мудрый педагог по вокалу.

- Ну что, Джакомо, сколько сердец вы уже сегодня покорили?

И Яшка вынимал из-за пазухи невидимый манускрипт, аккуратно разворачивал его, разглаживал, делая вид, что любуется написанным, потом хитро улыбался и прятал обратно с неизменными словами:

- Не слушайте старика, Риточка, мне всегда будет достаточно только вашего сердца.

И педагог заходился от смеха, повторяя «браво, Джакомо, браво».

Все думали, что это любовь. Еще когда они только танцевали и разбегались после занятий по своим делам, уже тогда верили, что они любовники, окрестив их сладкой парочкой Твикс.

А для них все было в танце, там они совпали сразу и полностью. Там все было другим: касания, взгляды, мысли, даже вальс не как у всех, с «мулечкой» — так он называл что-то выходящее за рамки:

- Рита, давай в конце рукой так, — и своими длинными пальцами перехватил, сжал ее руку, — да, так, воздушно! — чуть изогнул, приподнял вверх на последнем аккорде и замер вместе с дыханием, пока исчезал плывущий над залом звук рояля, — эйфорийно!

Он чувствовал за двоих, а она любовалась спутанными ресницами в уголках его глаз.

А потом начались отношения. Она решилась на них внезапно, против всех своих правил, не дождавшись признаний и страстных уверений в вечной любви. Он затанцевал ее на одной вечеринке и позвал к себе в гости на ночь. А когда она отказалась, он увел на темный вечерний балкон ее подругу. Потом ночью, лежа без сна в его общажной кровати, слушая его сопение и глядя на белую спину, она поняла го первое правило: незаменимых нет. И если она хотела быть с ним, то нужно соглашаться.

У него было много правил. Каких-то она так и не смогла понять. Например, она так и не поняла, куда он внезапно исчезал от нее. Позднее она стала догадываться, куда, но почему — еще долго оставалось загадкой.  Однажды она попыталась устроить ему скандал и заявить свое право на обладание достоянием курса, раз уж они всеми признанные любовники. Но он только холодно взглянул на нее:

- Рита, послушай, будет так или никак. Я голосую за свободную любовь. Ты со мной?

Это было еще одно правило. Она согласилась — боялась стать заменимой. А когда он заявил об этом всем, она только улыбалась.

Он обнимает кого-то на ее глазах — она улыбается.

  — Джакомо, а как же Рита?

Он исчезает с кем-то, уезжает, живет у кого-то.

—  Мы проголосовали за свободную любовь? Да, Рита?

Все честно, они проголосовали, на этих свободных условиях неотношений все и держалось. Для всех это было непостижимо, и в этом она оставалась незаменима для него. А для всех они оставались парой. Кроме тех, кого он радовал и любил в отсутствии ее. Они не догадывались о ее существовании.

Согнувшись, он хватает ее за руку тащит ее за собой через темный репетиционный зал к выходу. Их сцена только в конце, и никто не заметит, если они сбегут на несколько минут «по делам». Конечно, все замечают, но уже привыкли, и их разве остановишь?

Продолжение  следует...